Гордый богач

е ведаю где, жил-был себе пан, такой богатый, что карбованцы мерил коробами, золото четвериками, а в медных деньгах и счету не знал. Сколько у него было крестьян, земли, лесов, покосов — нечего и говорить! Все равно не пересчитаешь. Ох-ох! Да какая ж беда с ним случилась! Из богача сделался он беднее нас, грешных; а за что? За то, что бога позабыл и работал одной нечистой силе. Бывало, добрые люди заутреню1 слушают в церкви божией, а у него музыка гудит да вприсядку отжаривают. В церковь он никогда не ходил и не ведал, зачем туда люди ходят. Да раз как-то вздумалось ему посмотреть, что такое там деется, и вот на праздник господень пошел пан вместе с панею к обедне2. Все православные богу молятся, а они стоят себе, поглядывают по сторонам да хохочут. Стал дьякон читать: «Богатые обнищают и взалкают...» — как бежит к нему пан, вырвал из рук книгу и хвать дьякона по лысине: «Как смеешь ты, дурень, такие слова при мне сказывать? Разве я могу обнищать и взалкать? Ах ты, кутейник! Погоди ж, я тебе покажу, как надо мною смеяться!.. Если хоть раз еще осмелишься выговорить такие речи, то я так попотчую тебя на конюшне, что до новых веников не забудешь! Подай чернильницу». Дьякон ни жив ни мертв со всех ног пустился доставать чернильницу и перо; а поп в алтаре3 спрятался и трясется, бедненький, словно в лихорадке.

Принес дьякон чернильницу и перо. «Смотри, неуч! — говорит пан. — Что я замараю, того никогда не читать ни при моей жизни, ни после!»

Вдруг поднялась буря, молния поминутно блещет, гром все сильнее и сильнее, а потом как ударит — господи, твоя воля! — все, кто только был в церкви, так и повалились на пол. Только пан с панею стоят да хохочут. Прибежал староста: «Беда! — говорит. — Господский дом горит!» Принялись тушить; да нет, с богом нельзя спорить. Все начисто сгорело, будто и не было панского двора. Ну, это богачу как плюнуть: явились новые хоромы еще лучше прежних. Только с того самого времени, как станет дьякон читать в церкви и только дойдет до того места, где написано, что богатые обнищают и взалкают, — всякий раз, откуда что возьмется, загремит да и загремит на небе.

Вот захотелось пану ехать на охоту. Собрали народу — человек с двести будет, да и собак столько же. Сели на коней, затрубили в рога и поскакали в лес; травили там и зайцев, и лисиц, и волков, и медведей, как вдруг бежит олень, да такой красивый, что не нагляделся бы на него! Пан ударил вслед за оленем: птицею летит на коне, а зверь еще быстрее4. Вот близко, вот нагонит — не тут-то было! Уже и полдень прошел, уже и солнышко низко, вот и темнеть стало — а он все гонится за красным зверем. Настала черная ночь, в лесу хоть глаз выколи — ничего не видно! Тогда остановил пан своего коня. Что делать? Он затрубил в рог, не откликнутся ль его охотники? Прислушался — ничего не слышно, только бор шумит. Затрубил в другой и в третий раз, никто не отзывается; один далекий лес повторяет: тру-тру-тру! Едет пан дальше: уже сдается ему, что село близко, что кони ржут и собаки лают, а все не видать жилья, только небо да земля, да сосны кудрявые шумят верхушками. Уже и конь пристал, чуть-чуть ноги двигает, а сам он едва на коне сидит.

Вдруг блеснул огонек. Пан снова заиграл в трубу, чтрб вышли к нему навстречу, коли есть тут люди. Чего хотел, то и сделалось. Выскочили из-за деревьев человек двенадцать и встретили его, только не по-пански: один так хватил его по затылку, что пан как сноп повалился на землю. Очнулся — совсем голый, как мать породила! Хотел было повернуться — куда! Руки веревкою скручены. Осмотрелся: вокруг огпя сидят разбойники и с ними атаман в красном кафтане. «Что ж вы, сволочь, барина не прикроете!» — закричал он на своих молодцов. Тотчас с десяток хлопцов бросилось к пану и давай потчевать его батогами. «Полно! — снова заревел атаман. — Отведите его в Волчью долину и привяжите там к дереву; нам он больше не нужен, а волкам пригодится: лакомый будет кусок на завтрак!» Подхватили пана за ноги, приволокли в Волчью долину и плотно прикрутили веревкой к сосне. Стоит пан сутки, стоит и другие — нет мочи терпеть: внутри огнем палит, во рту пересохло, вот-вот душа с телом расстанется. А он и не думает покаяться; на уме одно держит: «Как ворочусь домой, сейчас же соберу крестьян и пойду душить этих проклятых лесовиков!»

Недалеко от Волчьей долины, на полянке, паслось стадо. Жарко стало в полдень; вот пастухи и погнали сюда своих овец и коров, чтоб усесться самим под сосною и плесть в холодку лапти. Как же они удивились! Стоит у сосны голый человек, по рукам и по ногам связанный. «Ах, Гриць-ко! — говорит один пастух. — Посмотри-ка: человек привязан в чем мать породила, и весь-то избитый, весь-то в крови! Пойдем отвяжем его; может, еще жив!» — «Что ж! Отвяжем», — говорит другой. С этим словом они подошли к сосне и распутали веревки. Пан-то молчал, а как сняли с него веревки, сейчас закричал: «Эй, ты, молодец! Сними-ка свою сермягу да подай сюда! Хоть твой наряд и плох, а все лучше, чем голым быть. Да проводи меня в барский дом! Знайте, негодяи, с кем вы дело имеете: я ваш барин!» — «Ого! Видишь ли, Грицько, что это за птица! Наш барин!... Ха-ха-ха! Похож, нечего сказать, похож на барина: кафтан на тебе такой славный, весь расписанный! Нет, человече, бог тебя знает, кто ты такой; я тебе скажу, что пан наш в высоких хоромах, в золотой одежде». — «Ах ты, хамское отродье! Смеешь ли ты грубить своему господину?.. Вот я вас! Дайте до дому добраться». Расходился пан и ну тащить с пастуха свитку. «Так вот оно что! — сказал пастух. — Тебя с привязи спустили, а ты и кусаться лезешь! Вот же тебе, бродяга! Вот тебе, разбойник!» — и начал отжаривать пана пугою. Пан от него, а пастух за ним: шлеп да шлеп, шлеп да шлеп. Как припустит пан в сторону, откуда ноги взялись!

Долго бежал он, пока из сил не выбился; выбился из сил и растянулся на дороге. На его счастье идут старцы. Сжалился один старец, дал ему свою свитку; пан оделся и пошел вместе с ними, питаясь милостиной. Дорогою он рассказал обо всем, что ему приключилось; говорил, как отплатит своим обидчикам и как наградит старцев — за то, что его прикрыли и с собой взяли. Старцы уже новые торбы стали готовить, чтоб было куда положить панские гроши.

Вот пришли в село и прямо в барские хоромы лезут. «Куда вы!» — закричали на них слуги. «Прочь! — сказал пан. — Разве не видите, хамы, что ваш господин идет?» — «Какой господин? Был у нас пан, да пропал!» — «Врете, скоты! Я — ваш пан!» — «Ну, брат, погоди маленько!» Пан полез было драться, да куда! Схватили его за руки и повели к пани. Как услыхала она, что такой срамной, обдерганный волочуга называется ее мужем, разгневалась и приказала высечь его плетьми и зарыть живого в землю.

Что ни делал пан, как ни отбивался, а схоронили его заживо.

В церкви опять стали читать вымаранные слова «богатые обнищают и взалкают», и при чтении дьякона уже не было слышно громовых ударов.

 

1. Заутреня — одна из церковных служб у православных христиан, совершаемая рано утром.

2. Обедня — главная церковная служба у православных христиан, совершаемая утром или в первую половину дня.

3. Алтарь — восточная часть церкви, отделенная от общего помещения иконостасом.

4. Вариант: «Пустил пан стрелу — мимо, пустил другую — не попала, пустил третью - и та не угодила. Поскакал он за зверем, быстро несется на коне...»

Комментарии:

Оставить комментарий:


 
If you have trouble reading the code, click on the code itself to generate a new random code.
 

Анонсы

1.06.2015:
№81 "Много лет спустя"

Сказка дня

Чико

или-были брат и сестра. Жили они очень бедно. Около базара был у них глиняный домик. Сестра занималась хозяйством, а брат уходил в лес, приносил дрова, продавал их, и так они кое-как перебивались. Как-то раз пошёл брат в соседний лес, нарубил дров, взвалил их себе на спину, дошёл до знакомой поляны и вдруг услышал какой-то странный голос: «Тот, кто меня возьмёт, будет каяться, и тот, кто меня оставит, тоже будет каяться». Видит: лежит на земле пустой череп. Думает он: «Что же мне делать: и взять нельзя, и оставить нельзя».

Узнать, что было дальше

Яндекс цитирования